День револьвера - Страница 2


К оглавлению

2

Но пока еще в небе полыхало солнце. Только благодаря ему я сумел вырваться из цепких веток ценой всего лишь половины рукава. Дешево, можно сказать, отделался. Про гоблов же это не рискнул бы сказать даже самый закоренелый оптимист.

От первого гоблина сохранились только сапоги. Это было бы весьма кстати — верх моего левого ботинка уже давно дружил с подошвой лишь при помощи бечевки, а это кое-как терпимо верхом, но не при долгих пеших прогулках. На правом же дратва еще держалась, зато в самой подошве протерлась здоровенная дыра. В общем, не обувь, а трагедия в двух актах, и тут как раз — сапоги! Хорошие, добротные, с толстой подошвой и по виду как раз моего размера, но, к сожалению, с ногами прежнего хозяина внутри. При одной лишь мысли о выковыривании пары фунтов горелой гоблятины меня замутило так, что идею о смене обуви пришлось оставить.

Номер второй мог претендовать на звание самого заковыристо убитого при помощи винтовки — из черепа над левым ухом у него торчал затвор. Удобно, наверное — и мозги перезарядить можно, и амулет какой подвесить. В остальном же номер два сохранился куда лучше первого, и это было весьма кстати — вытянув из его кобуры револьвер, я взвел курок — тугой, словно на тролля делали — и выстрелил в третьего гоблина, который как раз в этот момент, хрипя и отплевываясь, пытался подняться.

Револьвер дернулся, словно ненароком севшая на колени к драгуну монашка, — и пуля с диким визгом выбила полфунта песка в пяти шагах от зеленошкурого. Тот плюхнулся обратно на задницу и метнул в меня томагавк — с еще меньшим успехом, потому что топорик не пролетел и половины расстояния между нами.

Со второй попытки я сумел попасть — не в гоблина, увы, а в кактус позади него. Гобл оскалился, прорычал что-то невнятно-матерное, ловко выхватил револьвер… и упустил его. Пока он уже осторожнее вытаскивал второй, я кое-как сумел взвести проклятый неподатливый курок и выстрелил в третий раз. Вышло намного лучше — по крайней мере, песок, выбитый этой пулей, в гоблина попал.

Два ответных выстрела прогремели почти слитно — и поразили бы меня, окажись я беременной великаншей. Ободренный меткостью противника, я покрепче схватился за револьвер, нажал изо всех оставшихся сил. Что-то — сперва я решил, что мое запястье — хрустнуло, и курок взвелся почти без нажима. Воистину чудо из чудес — только размышлять над ним было некогда. Тщательно прицелившись в жуткую, перемазанную краской и кровью рожу, я плавно выбрал спуск.

Гобл завизжал. Пуля угодила ему в ногу чуть ниже колена.

— Я убью тебя, и ты будешь жрать свои потроха! Выдавлю глаза и отрежу твой… — мой револьвер выплюнул очередной сноп огня, и гоблин умер.

Сев, я принялся осматриваться, уделив особое внимание ближайшему ко мне телу. И не зря. В нагрудной сумке — и вправду сегодня удачный день! — остались бутылки, целые! Повезло. Конечно, добрые гномы из Висконсина разливают свой волшебный лагер в стекло покрепче иных черепов, но эдакий бабах пережить без потерь не каждому троллю дано.

Еще полминуты я пытался сломать зубы о пробку — пока, наконец, не догадался воспользоваться для этого более подходящим предметом, то есть шомполом от револьвера.

Первый глоток вознес меня в райские кущи. Второй — спустил обратно на грешную твердь, но куда более примиренным с окружающей действительностью. И впрямь: в левой руке напиток богов, в правой руке — отменный ствол, а под ногой, — вернее, под задницей, — свежий труп врага. Вот жизнь потихоньку и налаживается, как верно заметил старик Ной, приткнувшись на своем ковчеге к Арарату.

Еще через пару глотков мне ужасно захотелось поделиться с кем-нибудь добротой, просветленностью, мудростью, любовью к ближнему и дальнему — в общем, всем, кроме, разумеется, трофейного гномского светлого. Правда, достойных собеседников поблизости не наблюдалось, разве что…

— Уверен, и-ик, мы с тобой подружимся, — доверительно сообщил я револьверу.

Он и впрямь начинал мне нравиться. Во-первых, размерами — пушка, что бы там ни говорили, должна быть большой. И мощной. Ну а научиться попадать, это уж проблемы стрелка. Я вот учусь быстро.

Во-вторых же, Большая-Черная-Пушка-С-Длинным-Стволом — это как раз та штука, о которой простой деревенский паренек вроде меня мечтает все время между прополкой огорода и вечерней дойкой. Ну, почти все — сразу после мечтаний о Девчонке-Что-Мелькнула-В-Окне-Вагона, но перед Новыми Башмаками.

Правда, с чернотой обстояло не очень — светлый металл сиял, будто новенький дайм, а костяные накладки рукояти белизной ничуть не уступали снегу. Или улыбке негра — чтобы было понятно тем, у кого в штате со снегопадами нелады.

Также на револьвере имелась гравировка: «Максим 500» на рамке, оскаленная кошачья голова на стволе и бегущий по степи мумак — на барабане. Малый, что делал её, — наверняка гном — потрудился на славу. Я так увлекся разглядыванием рисунков, что едва не прохромал мимо последнего гоблина, который валялся с видом абсолютно бездыханного трупа. Таблички разве что не хватало: давно тут лежу, пахну… разило, к слову, джином, словно гоблина засунули в бочку вместе с можжевельником года на три.

— Может, скажешь чего напоследок?

— Выкуп!

— Что? — от удивления у меня даже рука с револьвером опустилась.

— Выкуп, — гоблин сел и принялся ощупывать голову. — Тридцать бутылок виски.

Говорить по-человечески у него получалось заметно лучше, чем у предыдущего, гм, «оратора».

— И где ж они?

— Не здесь, — нащупав самую большую шишку, гоблин скривился. — У нас был кредит в салуне Мака Хавчика. Я теперь вроде как наследник. Все тридцать бутылок — мои. А будут твои, если шкуру мне дырявить не станешь.

2